«Семь недель в жизни был я богат. / На доходы от пьесы купил я / Дом с большим садом. К нему я приглядывался / дольше, чем жил в нем», — так начинается написанное в 1934 году в Дании стихотворение Бертольта Брехта о доме в Уттинге, что на баварском озере Аммерзее.

Германию Брехт спешно покинул годом раньше, сразу после пожара Рейхстага, когда стало ясно, что антифашистам при канцлере Гитлере несдобровать. Уже тогда вышел указ президента Гинденбурга, ради «защиты народа и государства» отменивший несколько статей веймарской конституции, включая статью о гарантиях права собственности, — и совсем скоро Гестапо действительно выпустило постановление о конфискации всех счетов и имущества беглого драматурга. А в 1935-м Брехта лишили немецкого гражданства (и заодно еще раз всех оставшихся в Германии активов) по отдельному закону, в котором содержалась следующая формулировка:

«Граждане Германии, проживающие за границей, могут быть признаны лишенными немецкого гражданства, если они нанесли ущерб немецким интересам своими действиями, нарушающими их обязанность лояльности рейху и его народу».

О конфискации собственности в гитлеровской Германии обычно говорят в связи с преследованием евреев — их и вынуждали продавать бизнесы в рамках «аризации», и облагали (как, впрочем, и других эмигрантов) особым налогом, когда они покидали страну, и отбирали на разных основаниях даже то имущество, которое удавалось сохранить после уплаты налога. Но Брехт — как и многие другие лишенные гражданства «враги рейха» — не был евреем. Ему вменялись в вину, как сказано в официальном решении министра внутренних дел Вильгельма Фрика, «произведения, в которых он среди прочего оскорбляет немецких солдат на передовой, что представляет собой величайшую низость».

Через 91 год в Москве председатель Государственной думы Вячеслав Володин так объяснил законопроект, отбирающий ряд гражданских прав — в том числе право собственности — у российских политэмигрантов: «Речь идет об экстремистах, предателях нашей Родины, тех, кто годами пытается сделать все для того, чтобы разрушить наше государство, оправдывает нацизм, оскорбляет наших солдат и офицеров, при этом скрывается от наказания в других государствах».

Нет, я ни в коем случае не провожу параллелей между нацистскими законами и практикой с одной стороны и законодательными действиями, направленными, по словам г-на Володина, против оправдания нацизма, — с другой. Эти действия куда изощреннее нацистского нормотворчества.

Российских политэмигрантов, которых режим внесет в соответствующий список, не собираются лишать гражданства — просто они не смогут, например, продлевать паспорта и получать другие консульские услуги. То есть посольства России перестанут рассматривать их как граждан, а для принимающих стран они останутся россиянами, подозрительными иммигрантами из обложенной всеми возможными санкциями страны-агрессора. Поди еще докажи, что от российского гражданства тебе не позволяют отказаться.

Имущество и счета тоже не конфискуют, как в Третьем рейхе, а замораживают и будут, видимо, заглатывать медленно — по мере наложения все новых и новых штрафов и взысканий.

После поражения нацистского режима оккупационные власти объявили реституцию незаконно конфискованного имущества, но в реальности повезло не всем, кого гитлеровский режим лишил собственности: процессы по возвращению отнятого затягивались на годы. Семьи, потерявшие особняки и крупные бизнесы, иной раз получали в конце пути лишь мизерную компенсацию. В российском случае, если, паче чаяния, дойдет дело до реституции, применяемая схема с заморозкой и взысканием по частям, на основании множества разных судебных и административных решений, априори гарантирует долгие разбирательства и затрудняет благоприятные исходы.

Семья Бертольта Брехта не позволила нацистам конфисковать дом в Уттинге несмотря на все постановления и законы. Ипотека на дом была оформлена на отца драматурга, и это на первых порах защитило семью, а когда Брехт-старший умер, родня писателя годами вела юридическую борьбу за особняк, и в итоге он достался дочери Бертольта Ханне.

Спасут ли юридические ухищрения родственников российских оппозиционеров из будущего списка? На этот вопрос каждый волен отвечать в меру своих представлений о нынешней российской законности. Мои — скорее пессимистичны. Что-что, а учитывать опыт предшественников российские законодатели умеют. Уж сколько раз мы слышали от разных представителей государства, включая и Владимира Путина, что нормы об иноагентах имеют западные прецеденты (например, соответствующий американский закон), а жизнь российских «иностранных агентов» обставлена куда более изощренно, чем американцам может привидеться в кошмарах. Вот, например, онлайн-выставка этих врагов государства с тщательно подобранными портретами и цитатами — можете себе представить такую в Штатах?

Нынешние борцы с врагами государства следуют прецедентам творчески, с душой и изобретательностью — там, где нацисты торопились в революционном угаре, эти работают вдумчиво, давая «подопытным» врагам время приспособиться к предыдущим сериям ограничений и перекрывая вскрывшиеся в процессе лазейки. Эта разница в подходах мешает ответственно проводить исторические параллели (чем я ни в коем случае и не занимаюсь!).

И все же от одного обобщения никуда не деться.

Некоторые государства — и далеко не только тоталитарные и авторитарные — считают граждан своими вечными должниками. Одни заставляют экспатриантов подавать налоговые декларации, хотя те уже платят налоги там, где живут. Другие требуют политический лояльности и нет-нет да продемонстрируют, какие у них длинные руки. Третьи считают, что собственность, нажитая в стране, — это собственность страны, которой гражданин пользуется лишь на определенных условиях. А гражданские права — это на самом деле не права, а привилегии, которые надо заслужить.

Такое отношение со стороны государств грозит почти каждому неприятностями и ограничениями свободы. В самом выигрышном положении оказываются те, кому нечего терять. Вилли Брандта, к примеру, лишили немецкого гражданства в 1938 году, но конфисковывать у него было нечего — 24-летний социал-демократ ничего на родине не нажил, кроме твердых убеждений и навыков активиста. Пожив в изгнании в статусе апатрида, а потом и норвежского гражданина, он сумел не только вернуться на родину, но и стать ее первым левым канцлером.

Может ли государство выстроить надежные барьеры против таких врагов, как Вилли Брандт или Бертольт Брехт, так никогда и не вернувшийся в Уттинг, но даже в ГДР сохранивший право получать западные гонорары и пользоваться ими? Можно ли считать их возвращение в Германию только результатом действий иностранных держав по подрыву ее суверенитета? Подозреваю, что ответ на оба вопроса отрицательный. Осталось распознать в российской эмигрантской среде Брехтов и Брандтов.